?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

"Инопланетяне, только не мой мозг". Я не могла ни делать что-то, ни еще о чем-то думать, пока не запишу это. Вот, записала - но, как хронически голодный, я хочу еще, хочу видеть это еще раз... Инопланетяне, за что?:) Закусите кем-нибудь еще, у меня непочатый край работы - что на работе, что не на ней.:)

Нет, видимо, «Мастера» надо куда-то деть, иначе меня тоже разорвет, как ту собаку.
Странное какое-то ощущение – вроде бы его и слишком много, и мало одновременно, и надо выплеснуть, и хочется еще. Глупо это – нельзя наесться впрок, но, похоже, эта жажда – оттого, что знаешь, что везение наше (и не наше везение…) коротко.
Как я нервничала перед началом – словно это мне на сцену выходить. И вдруг на заставке, на выходе библейцев весь психоз куда-то делся. Я смотрела на А.С., выходящего вперед прямо напротив нас, и как-то очень ясно это понимала – все получится, я знаю, что так будет.
Впечатление первое и общее – Великий и Могущественный спектакля не касался. Несмотря на обилие замен – не трогал, не репетировал. Надоело, не интересно? Не хочет возиться со временным, гастрольным вариантом? Как бы то ни было, результат, как в анекдоте о программисте и его жене («Солнце взошло!» - «Только ничего не трогай!»). Я знаю, кто вводил всю эту прорву народа, кто вел репетицию – старший по спектаклю (ага, мы в курсе, кто это). Пусть так, пусть. Ловлю себя на мысли, что согласна на все, на все эти замены, на ввод «грузчиков», даже на самого чудовищного грузчика, который ныне играет Азазелло (вот разве что с ним, возможно, В.Р. и репетировал – одну сцену, встречу с Маргаритой, не уверена, что юноша так вдохновенно путал текст, очень уж ахинея, которую он нес, напоминала нынешнюю версию разговора Бездомного и Стравинского о том, кто здесь нормальный. Никто, нормальные люди так не говорят. Вот здесь тоже была бессмыслица, наводящая на мысли о клинической психиатрии.). Согласна даже на Левия – Лакомкина, хотя мне жаль, что в гастрольном варианте не Матошин – он всегда играет с А.С., Лакомкин – нет, я вообще не понимаю, какой он партнер, какой-то никакой. Пусть так, пусть так и будет, «только ничего не трогай!».
В антракте в фойе обнаружился В.Р., одетый, явно с улицы, беседующий с Федотовой, вероятно, о том, как идет спектакль («вы работайте, я потом проверю, устроит ли меня»). Говорили тихо, долетела лишь пара фраз: «А что Ванин? Ванин мне не уперся» (В.Р.) – и от Федотовой: «Ванин хорошо, он такой мяконький, такой тепленький, такой красавчик». Не знаю, что весь этот жаргон значит, может вообще ничего осмысленного, но мне стало жутко и холодно. Впрочем, похоже, он ушел и спектакль смотреть не стал («Дорогие гости, будете проходить мимо, проходите мимо»).
Прочие вводы, имеющие отношение к интересующей меня проблеме:) – Афраний и Левий. Лакомкина в этой роли я вижу второй раз, этот второй явно лучше первого, который был полной калькой взятого с кассеты рисунка Миши Докина. Сейчас его несколько меньше трясет, и следы просмотра видны меньше – правда, своего я там пока вижу немного, за исключением последнего разговора с Воландом, но здесь скорее не рисунок, а восприятие. Он очень естественно говорит, такое впечатление, что сцена дается ему легче, чем Матошину. У меня есть чистой воды предположение, почему – мне кажется, Лакомкин верующий, для него такие слова естественны, а Матошину нужно было для себя их как-то оправдывать. Вот пока как-то так, и основной минус для меня в нем – отсутствие взаимодействия с А.С.
Афраний – Тагиев. Не знаю, что играет (если играет) Фарид – возможности посмотреть на него так и не представилось (и сомневаюсь, что представится, для этого нужно располагать большим временем и, соответственно, большей свободой распоряжаться им, чем у нас есть), так или иначе, в поле зрения он мне так ни разу и не попал. На слух и на беглый взгляд могу сказать одно – он плохо знает текст и чуть лучше – мизансцены. Его надо направлять, он мешает этим А.С., и он, как мне показалось, понимал это и тратил все усилия на то, чтобы по возможности не помешать. Еще он тоже страшно нервничал, даже удивив меня – он производит впечатление человека, знающего себе цену. (Учил бы роль, сразу жизнь заиграет новыми красками, и прокуратор к тебе потянется.)
Остальные минусы касаются, увы, «обстоятельств, от редакции не зависящих»: это две скомканные и до предела упрощенные библейские сцены первого действия: снятие головной боли, превращенное в показательное выступление Иешуа-энергуя, когда он ходит вокруг Пилата и водит над ним руками (долго не могла понять, как это может быть, если он связан. Потом умные люди объяснили, что все это происходит в «тонком мире». В противофазе такие же пассы производит Воланд, тоже, наверное, знаменитый экстрасенс. Эдакая совместная работа Чумака и Кашпировского.) Пытаюсь вспомнить и не ловлю – кажется, Афоня там хватался за голову и … ревел, что ли? Не помню, я же не на него смотрю в этот момент.:) Разумеется, это чушь, с головной болью не орут, но что делать, если режиссерский рисунок сейчас такой (видимо, иначе непонятно, не знаю, что именно). Но больше всего жаль финала сцены, жаль фраз, каждая из которых на вес золота («Оно никогда не настанет» и «Ты бы отпустил меня») – почему им не дают договорить, доиграть – обоим – это же важно? (Да что я чушь какую-то спрашиваю, почему, почему. Нипочему. Чтобы было.) Отъеденный хвост сцены – с распоряжениями Пилата, с последней фразой Иешуа, необходимый просто, потому что без него страшно трудно показать, что и зачем делает Пилат, и окончание разговора с Каифой («иди, прокуратор, иди, они ждут приговора») жаль больше всего. Зачем-то вставленное туда «я умываю руки», у Булгакова отсутствующее, тоже меняет выход на объявление приговора. В исходнике Пилат делает это словно не по своей воле, а тут, прерывая Каифу, как будто решает «сдать» Иешуа сам. И, главное, уходит, снимается момент выбора перед именем Вар-раввана, дико жаль паузы перед ним, когда на самом деле не знаешь, чье имя сейчас прозвучит, жаль кульминации роли, которая здесь раньше была.
Я смотрела вчера и восхищалась, как можно не словами, а словно самим своим существованием на сцене заполнить дыры, попытаться восстановить не только утраченное за последнее время, но и дать ремарки, которых в спектакле сроду не было (да, я помню, как и 10 лет назад слышала никогда не звучавшее «Все? Все. Имя!»).
Что еще изумительно – внешнее, сразу, с первой сцены заданное отличие от Афрания – осанка, жесты, как будто даже возраст. Пилат старше, Афраний прямой, Пилат сутулится, у Афрания почти нет жестов – руки, сжатые в кулаки, и судорожно стиснутое запястье, Палат вполне себе жестикулирует, ясный, четкий голос Афрания и сорванный – Пилата (ага, это тоже овеществленная ремарка).
Что-то совпадало с тем рисунком, который я помню по 2000 году – в частности, никаких сомнений в том, кто тут правит Иудеей,:) никаких Афраниев в качестве серых кардиналов, допрос ведет прокуратор, Афраний тут вроде стажера, которому поправляют ошибки («это можно выразить одним словом – бродяга» - мол, что тут неясного, записывай, что тянуть?); но были и отличия. Отличие – ясное и бросающееся в глаза – в признании о «свирепом чудовище», рассказанном с этаким характерным смешком. То ли это мигрень дает такой эффект (долгая, очень долгая мигрень, бывает такое, когда месяцами не проходит, то стихнет, то усилится, но боль есть всегда), то ли такой гибрид боли и усталости, когда восприятие окружающего притупляется, и в конце концов становится все равно, кто и что о тебе говорит и думает. Чудовище – значит чудовище, пусть так, может, на самом деле все так и есть?
Дальше, пожалуй, опять отличия. Про концептуальную сцену снятия головной боли я уже сказала, но что это будет вот так… Такое впечатление, что реплика Пилата «Что есть истина?» - нечто вроде кодового слова, магической формулы, которая… что? Он произносит ее случайно, не подозревая о последствиях, и… Не знаю, что по смыслу вкладывал в такую реакцию А.С., но там и тогда ничего неестественного мне не увиделось. С диким, каким-то режущим криком он отлетает назад, к балке, пытается сжать голову, словно ее изнутри разрывает. Крик не смолкает, продолжает рваться, и больше всего это похоже… на вмешательство, что ли? Как будто своей «фигурой речи» он дал право, впустил внутрь… что, кого? Не знаю, но это едва возможно выдержать и невыносимо смотреть. (Интересно, что это еще не снятие головной боли, перед репликой и обходом Иешуа, по времени, наверно, несколько секунд всего, а кажется, что боль длится вечно. Когда Иеушуа начинает говорить и исцелять, боль на глазах – не мгновенно, но быстро, зримо и бесследно проходит.)
«Сознайся, ты великий врач?» - вот здесь тоже разница, причем ключевая. Раньше, когда первые две сцены еще не были так выкручены и ужаты, акценты расставлялись иначе. Главным содержанием, осью, центром роли становилась необходимость и невозможность поступка. Встреча с Иешуа была вызовом, вопросом, требованием, которое необходимо и немыслимо исполнить, и зритель успевал увидеть именно действия Пилата, меры, которые он принимает, увидеть эту последнюю попытку взять высоту – и увидеть падение с вершины – в объявлении приговора. Теперь сыграть это невозможно, просто негде, где все действия втискиваются в и без того двадцать раз переформатированный разговор с Каифой, куда к тому втиснута реплика про умывание рук. Увидеть политика и правителя, прокуратора провинции толком и не успеваешь, и смысл истории переносится с поступка на отношение.
«Сознайся, ты великий врач?» - все, Пилат погиб, он все отдаст (ничего, ничего на самом деле не отдаст, но пока еще он этого не знает) за возможность видеть Иешуа и говорить с ним. Исцеление возвращает ему возможность жить, и теперь сама эта возможность накрепко связана с целителем. На всю жизнь – и на всю вечность – потребность в Иешуа становится для Пилата основой и смыслом. Так люди нуждаются не в пище даже – в воздухе и в воде…
Иешуа его словно жалеет, и, рассказывая про волосок и Того, Кто может его перерезать, не называет себя, щадит… Того, что будет, и без того достаточно – я успела увидеть, как он ждет, зная, пока Пилат спрашивает Афрания: «Все о нем?»
И бесполезно намекать и упрашивать не говорить или взвешивать каждое слово, даже если ты не можешь, не в силах слышать рассказа о Царстве Истины, от него не сбежать и не укрыться. …
Оказывается, некоторые реакции в свое время успели закрепиться на уровне рефлекса: например, я боюсь сцены с Каифой и психовать начинаю буквально с конца Грибоедова, с наплыва фонограммы (ну сейчас начнется…) И это при том, что я прекрасно помню, что из этой сцены фонограмма сейчас, к счастью, убрана вся, ее не нужно перекрикивать, надрываясь. Впрочем, крик как заданный рисунок там все-таки остался, и я это знаю.
Сцена, видимо, для простоты сейчас разбитая на монологи (Пилат-Каифа-опять Пилат) в исполнении А.С. выглядит (даже выглядит, а не только по смысловому наполнению) иначе, чем с Афоней. Никаких ударов в щиты, даже едва обозначенных, никакого крика до конца (нельзя, нельзя ему кричать, и он знает это, жаль, что совсем не кричать не получится), никакой статики, как у Афонии во время монолога Каифы (ага, и стоит он при этом спиной к залу, и Долженков все говорит и говорит, по дороге, похоже, засыпая, и где-то к концу этой речи я сама начинаю погружаться в дрему). Пилат А.С. мечется (как тигр, обычно говорят – нет, это никакой не тигр, не представляю у тигра такой скорости, какой-то другой крупный кошачий, гепард, наверно – потому что я не успеваю за ним глазами, неостановимое, стремительное маятниковое кружение – по задней стене, по боковой, по задней, по боковой. Сделает ход, потерпит неудачу, замрет на секунду, продумывая следующий – и снова кружит, закручивая, поднимая напряжение).
Вот здесь, в этой одной сцене и остался «человек, делающий политику и ведущий войны» (с, «Игра теней»). Был бы у него партнер, получилась бы шахматная партия, но Долженков вообще не партнер, добро бы текст до конца договорил, а так получатся, что об него хоть расшибись, и вот таким расшибанием сцена и выглядит.
Хуже всего, тяжелее всего – монолог Каифы в середине. Напряжение в сцене должно подниматься, а Долженков не держит не то что ритма – он даже нормальной громкости дать не может. Сцена виснет, проседает, одного кружения Пилата недостаточно, и на своем куске («Нет, слишком долго ты жаловался на меня кесарю») А.С. уже приходится кричать. Партнера, партнера бы, а не косную материю – но где там сейчас взять еще партнера…
(Детальки, разница: «тесно мне» - ни крика, ни лишних «грязных» жестов, как у Афони – тихо, себе самому, как признание, как озвученная ремарка, угроза только на «тесно мне стало с тобой».)
А потом «все!» и «я умываю руки» (Афоня их еще и тер, кстати). Как бы это объяснить… Слом? Да, так, но и больше того – признание это слома, сдача, капитуляция. Публичное признание…
От этих слов, от центра сцены он выходит вперед, на объявление приговора, и каждый шаг сгибает его, зримо, явно, на авансцене он даже выпрямиться не может, и голос – сорванный, тусклый – голос старика…
На самом деле никакая аудиозапись этого не передает, а у меня может не хватить слов. «Именем кесаря императора!» - правая рука поднимается, но словно не до конца, словно сил не хватает – и как-то бессильно падает. Напряжение нарастает, где-то в паузе перед именем, когда рука снова поднята – для толчка, для опоры, для падения? – я вижу, как расширяются и начинают дрожать зрачки, нет, уже не только зрачки, он весь дрожит - крупными видимыми волнами, и все никак не может сказать имя – не выбрать нужное, а выговорить то, неверное – через немоту и спазм. «Вар-равван!» - крик, он выгибается и закидывается назад, руки раскрыты залу, я не вижу уже лица, только эту длящуюся судорогу, потом он пытается опустить голову и закрыться, свет гаснет медленно, страшно медленно, я, кажется, сейчас заору…
Темнота, слабый свет и возня в центре сцены, чей-то голос оттуда. А, это Степа Лиходеев. Бедный, бедный Лакомкин. Какими-то мелкими осколками себя (нет, верхнюю губу все-таки не прокусила, хотя пыталась, очень мешает, когда судорога сводит лицо) вспоминаю «Калигулу», один из спектаклей весны 1994 года. Вот так же стоял напротив меня Витя, и очнулась я от того, что Ладка уже некоторое время била меня локтем в бок. Витя стоял напротив, смотрел в зал и как-то дико, на одну сторону, улыбался, время от времени оборачиваясь в сторону двери, за которой исчез убитый Геликон. Шел последний монолог Калигулы, и уже некоторое время, зал как-то плохо воспринимал происходящее, а я и вовсе какой-то кусок пропустила, пытаясь не упасть в обморок. Конец лирического отступления. Возвращаясь в реальность и отвлекаясь от себя, пытаюсь оценить результат сцены. Мы сидим в середине второго ряда, и какой-никакой результат мне виден. Первый ряд подо мной (кроме сидящей в середине «эндемичной девушки» Лекк, перед которой, по-моему, можно харакири сделать, она разве что удивится, зачем здесь так грязно) представляет собой выглаженную взрывной волной ровную поверхность. Люди внизу не сидят, а лежат, вжавшись в кресла, пришедшие парами держатся друг за друга и только начинают шевелиться, пытаются сесть нормально. Кто-то трясет головой, кто-то трет лицо – на сцену никто не смотрит, да и не может смотреть – нечем. Бедный, бедный Лакомкин, мягко сказать, не Авилов, заставить себя слушать после такого ему гораздо труднее.
Может быть, самое сильное, самое страшное и необъяснимое для меня до конца из этого спектакля – эти две сцены, снятие головной боли и объявление приговора. Кем надо быть (актером, гм…), как любить свое дело, как относиться к себе (гм, как…) – чтобы самому, по доброй воле протащить себя через такое – через боль, через вспоротые вены, пропустить через себя эту тысячу вольт, по доброй воле платить эту цену? Здесь всегда полная цена, да, все так… Одному, одному вообще, без партнеров, кроме Саши, которого очень мало – вверх, в небо, разрывая законы тяготения, обгорая и плавясь в этом штопоре. По-настоящему – это вот так.
2 действие. В первой сцене меня (и, по-моему, А.С.) цеплял Фарид, путавший текст и мизансцены, но тут все равно было несколько интересных моментов. Во-первых, непрерывное и изумительно полное существование на сцене – он не «выключается» на репликах Мастера, а реагирует на его слова («он предпочитает умирать именно от ожогов солнце» - отворачивается, вскидывает руки к лицу). Акцент, замеченный мной в первой сцене, здесь прозвучал еще раз – политика, угроза волнений в городе, счеты с Каифой, все это мельчает и теряется перед единственным по-настоящему важным: почти физической потребностью в Иеушуа. Поздно, не спасти, не вернуть, даже последнего облегчения не дать – так хотя бы похоронить по-людски. «Кого, кого благодарит?» - надломленный какой-то голос (за что тут благодарить, он проклинать меня должен). «Трусость». Да, все так, он согласен, согласен, но приказ о погребении отдан не из протеста против этого обвинения, а от рвущейся наружу тоски («вот, тебе уже не спится» - эти слова еще не звучали, но уже стали зримыми). Трусость – это скорее про Иуду, хотя здесь я не уверена, точно не скажу.
То же самое – во второй сцене, в этой дикой, высасывающей тоске просьбы о пергаменте, хоть так, хоть так дотянуться, через буквы, через уже сказанные другим слова… Быть с Ним – единственная потребность, единственное (последнее?) желание. Невозможно. Нельзя, невозможно ничего изменить, ничего вернуть.
«Ты, конечно, хотел бы зарезать меня?» теперь иное. Это не вопрос, не предложение Левию вот сейчас взять да и зарезать, раз хочется – это знание, точное и ясное знание: ничего не выйдет, ничего, ничего больше нельзя исправить, он даже зарезать тебя наверняка откажется. Левий и отказывается, говорит про Иуду. «Этого тебе сделать не удастся…» - легкий, рассыпающийся, такой же надломленный смех, смех над собой. (Ты что же, надеялся, дурак? Все уже понял и все равно надеялся, что он тебя зарежет и так освободит? Не выйдет, ничего уже не выйдет – бессмертие пришло.) Бессмертие – красный свет бокового прожектора, уходя, он на миг застывает, глядя в него. Так теперь и будет, всю оставшуюся вечность – невидящий взгляд в тусклый красноватый свет. (Та же мизансцена, что и в 2000 году, Афоня никогда так не делал, ни тогда, ни сейчас.)
Финал. А, нет, еще не финал – бал, буквально пара слов. К глубокому моему потрясению, обнаружила А.С. в числе гостей на балу. Правильно, некому выходить, весь наличный состав на сцене, но это уже перебор, хватит уже с него (а, что я говорю, «кого это интересует»). Он, к счастью, не играл, как началось с этой осени, когда среди гостей Воланда всякий раз обнаруживался Афраний, но как-то балансировал на грани (не может, не может там быть Пилата, спит он!) и один раз каким-то рывком вперед меня-таки напугал.
Теперь точно финал, «явление героя». Пилат расходится с Левием, видит его, но не позволяет себе поверить – «не может быть, мерещится». Как-то незаметно жизнь перетекла в бессмертие, словно однажды он так заснул (или – не заснул) и… не знаю. Но там и здесь, по обе стороны незаметно пройденного рубежа, неизменным осталось одно: «Я хочу идти по ней и разговаривать с Тобой…» (Внезапно накрывшее на спектакле желание – чтобы монолог о лунной дороге произносил не Мастер, а Пилат, вот этот Пилат, он ведь о том же, об этой неутолимой жажде, которой стала вся его жизнь). «Отпусти меня» - с дрожью я ждала этой фразы, неужели опять, как и тогда, он не найдет для своего героя ни тени оправдания, не даст ему никакой надежды? И да, и нет – все-таки сейчас она звучит иначе. Есть, есть просьба – но он не слышит, не в силах услышать ответ, никакого «свободен» он просто не понимает, ведь ничего иного, кроме безнадежной нужды, у него не было всю эту вечную вечность. И он уходит, шатаясь, понимая, кажется, одно – что ему нужно куда-то отсюда пойти, но там, в конце освещенного красным светом бессмертия коридора, на этот раз обязательно будет Иешуа, я знаю это наверное, потому что «все будет правильно, потому что так устроен мир» (Эти слова для меня – навсегда – другим голосом. Я слышала его вчера в финале, хоть вслух он, разумеется, не звучал).

25-26.01.2011.

Comments

( 11 подшито и пронумеровано — отправить запрос )
anarsul
Jan. 26th, 2011 07:37 pm (UTC)
Очень жалею, что меня там не было, потому что не так давно перечитал твой предыдущий пост про МиМ и скачал-таки оттуда записи. С тех пор периодически их слушаю и они, кажется, очень качественно съели мой моск. Я под отдельные фразы из них делаю какие-то зарисовки, и очень интересно посмотреть, как оно на самом деле-то :).
odna_zmeia
Jan. 26th, 2011 08:14 pm (UTC)
Сули, пойдем с нами 3 февраля. Будет тот же состав - и мы попросили оставить нам возврат билетов, если он (возврат) будет. Если нет, надо просто взять входной. Пойдем, оно правда того стоит.
А зарисовки покажешь?
anarsul
Jan. 26th, 2011 08:16 pm (UTC)
О, я с радостью пойду!
Зарисовки.. могу показать, хотя качество там эээ...
odna_zmeia
Jan. 26th, 2011 09:33 pm (UTC)
Покажи, пожалуйста.
Тогда ближе к 3 числу договоримся точнее. Если билет появится раньше, я позвоню.
anarsul
Jan. 26th, 2011 09:43 pm (UTC)
Хорошо.
arkthur_kl
Jan. 26th, 2011 10:04 pm (UTC)
Может быть, вам имеет смысл взять видеокамеру? У меня, правда, только фото-. Но можно обычно найти у друзей.
Правда, никогда не занимался записями спектаклей. Поэтому тему представляю себе крайне слабо.
fredmaj
Jan. 26th, 2011 10:06 pm (UTC)
Если выйдет - попробуем, но там довольно жестко с записями, надо или разрешение как-то брать, или снимать из-под полы, а вот это уже требует навыка и искусства:-)
arkthur_kl
Jan. 27th, 2011 06:57 pm (UTC)
Сразу начинают вспоминаться партизанские методы, типа камеры в рукаве:) Но не уверен, что так можно снимать именно видео, разве что с первого ряда.
Вообще редкий случай - я тоже подумываю пойти. Даже при моей боязни Ю-З:) Дело в самом спектакле. МиМ - дьявольски тяжело экранизируемая книга, и тут театральный вариант, особенно при хорошем работе освещением и музыкой, может быть лучше фильма. Или же это должен быть мега-дорогой фильм с 3Д и кучей графики. То есть мне интересно само решение постановки такого сложного сюжета, как это можно вписать в три часа.
В общем, если вопрос аренды будет решен до того числа, и если вечер будет свободный, я бы рискнул.
fredmaj
Jan. 26th, 2011 10:06 pm (UTC)
Как я люблю то, как ты пишешь...
kemenkiri
Jan. 26th, 2011 10:47 pm (UTC)
"«все будет правильно, потому что так устроен мир» Эти слова для меня – навсегда – другим голосом. "

Да, да!
Я - теперь - закрываю на них глаза. Вот на "улёт" свиты смотрела (интересно, там - Гелла!), а это - не могу видеть Лёву, ведь ругаться с ним пойду - "Положи. Не твоё".
hild_0
Jan. 27th, 2011 04:19 pm (UTC)
Опа... Спасибо, Змеи. Дай Бог ему здоровья. А и стремные же там у вас существа мимо проходят.
( 11 подшито и пронумеровано — отправить запрос )