?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Перед вами – выпуск литературного обозрения от Террариума. Итак, к нам добралась посылка из Читы. Среди прочих 26 килограммов книг был, в частности, выбранный Мышью библиографический указатель стихов о декабристах. Произведя некоторый минимальный отбор по именному указателю, мы предлагаем вашему вниманию избранные места из советской поэзии на тему, под общим заглавием «Почему оно такое синенькое? Потому что мертвенькое». С этой частью выпуска гораздо лучше нас справился бы пародист Александр Иванов, но, правда, он уже выполнил часть нашей работы, посвятив пародию товарищу, который стоит на Сенатской и не может найти там Зимний дворец…


А зло вокруг, как ворон, кружит,
Пророча гибельные дни.
Но рядом Пестель и Бестужев,
Хоть одиноки и они.


(Н.И. Буканов. Звенья времени. Ташкент, 1978.)

По большей части эта поэзия представляет собой «зеленую массу на силос», написанную, возможно, с целью нагнать листаж. Как по собственной воле можно написать такое?

Но сердце отдано России,
И в нем сомненьям места нет.

(там же)

Или вот некто И.К. Савельев (Привязанность. М., 1982) издал поэму «Одна любовь» о Сергее Муравьеве. Начинается она так: «Отечество, все думы – тебе», - и из этого вы уже понимаете, к кому была эта любовь. Поэма длинная, в ней наберется даже несколько неплохих строф, но длина и все остальное содержание таково, что обсуждать, в общем, нечего. В поэме две сюжетных линии. Одна – любовная записка от неизвестной девы, переданная Сергею Муравьеву во время восстания Черниговского полка. После того, как герой срывается с виселицы, он понимает, что девой, приславшей ему записку, была Россия. Вторая – приключения потерявшейся по дороге перекладины от виселицы, исторический факт, занимавший центральное место в спектакле 90-х годов Камы Гинкаса «Казнь декабристов». Если у Гинкаса этот изложенный прозой эпизод срывал башню, то здесь приключения балки к десятой странице начинают утомлять. В конце концов балка приезжает в Царское село. Кажется, ее встречает Николай. «Ну и что? Ну и всё».

Еще, например, стихи можно писать в рамках литературного семинара, на заданную тему. В результате появляется сборник: «Пушкину. Коллектив молодых поэтов при Гослитиздате». М., 1937.
Поэт П. Панченко, по идее, вроде бы даже умеющий писать стихи, пятистопным ямбом разговаривает с Михайловскими соснами:

Шуршите, сосны милые, шепчитесь,
Я буду третьим при заветной встрече,
При встрече заговорщика с поэтом…


(Так и хочется продолжить:
Нет, ты четвертым будешь, если сосны
Стоят, как коллективный персонаж. ((с) Мышь)

Но это еще ничего. Дальше у него есть стихотворение под названием «Бессонница». И она-то до добра не доводит. С поэтом начинает разговаривать его собственная рука:

Она о вечной мести говорит,
Она кричит, горячая рука.


«Из стены полезли руки, вы не бойтесь, это глюки», - и от долгой бессонницы правда бывает. Еще несколько четверостиший рука болтала без умолку, пока Пушкин, вконец измучившись, не решает:

На двор! И втиснет пятерню – в метель:
Эй, Николай! Руби ее, проклятый!


По многочисленным просьбам читателей процитируем здесь стихотворение Н.Ю. Корнеева «Декабрист Оболенский» (или «Иди в баню после работы»;-)) – из книги «Память». Воронеж, 1973.

Владея немалой культурой
И титулом, вросшим в века,
Обличьем, да и куафюрой
Он смахивал на мужика.


(Безобразие, куда смотрит Бистром?!)

Но это ему не мешало
Нигде не терять свою нить.
Наследника трона до жалоб,
До бешеных слёз доводить.


(Кстати: еще не наследника, официальный наследник – Константин!)

Знал князь себе цену, и труса
Не праздновал перед царем.
Писал по-французски, но вкусы
Гнездились мужицкие в нем.
Свою отпускал он карету,
Где бархат в середке и шелк.


(Где-где у него бархат?)

..И, в статское переодетый,
По улице в сумерках шел.


(Кстати, вот такие вещи любил как раз проделывать, гм, «наследник»…. Уже когда был государем. А просто офицеру за такое может отлично нагореть, мало не покажется!)

Усевшись в извозчичьи сани...

(«Извозчичьи»… он вслух-то это пробовал произнести?!)

В их спинку упершись спиной,
Он ехал в дешевые бани
С горячей, как пекло, парной.


(Ну негде, негде помыться в столице князю Оболенскому!)

Орудовал веничком споро,
Но с болью в глазах и лице
Он слушал здесь те разговоры,
Каких не слыхал во дворце.
В слова простолюдинов голых


(Это важно, что голых!)

Он вник не по-княжески тут.
Про голод, и холод, и голод,
Про розгу, и палку, и кнут.


(Голод там правда два раза!)

Не мог восседать он как идол
В туманной парной вышине:
Он ребра кричащие видел,


(Кажется, пора сваливать из бани…)

Он видел рубцы на спине.
Не верил он в царскую милость
Для поротых русских людей.


(А для непоротых – еще ничего:?)

Мужицкое в нем проявилось
И в трудный восстания день;


(В баню, что ли, накануне сходил??)

В тот час, когда князь на Сенатской,
Хоть был с генералом знаком,
Не брезгуя хваткой солдатской,
Хватил генерала штыком…
Закат был и ранним, и мглистым,
Но встанет же солнце опять!
Не мог он не стать декабристом,
Быть князем он смог перестать.


(Это вообще довольно нетрудно: несколько слов в приговоре Верховного уголовного суда, и опа – никто не князь!)


Следующий номер в нашей программе – стихотворение «Волконский». Г.И .Пакулова. (Сборник «Славяне». Иркутск, 1964.) Целиком мы его цитировать не будем – оно длинное. Посвящено Волконскому в Иркутске. Обладает ярко выраженной местной спецификой. Автор хорошо знает местную топонимику, - например, Волконский у него идет к «Ушаковке», а мы даже не в курсе, слобода это или река, и где она.
Начинается прекрасно:

Волконский разбросил шторы
(Вдребезги напополам)
Резко напополам.

Дальше ему почему-то мерещится 14 декабря. Видимо, для борьбы с глюками он решает прогуляться и отправляется в город. Далее, почему-то на льду (Ангары, что ли? Или Ушаковка – это все-таки река?) наблюдает телесное наказание какого-то солдата.
После этого «Волконский бросился с кручи» (напоминая команду Ланнистеров на «Диком огне», которая в полном составе, в доспехах, прыгнула с Бобрового утеса), чтобы сообщить офицеру:

В России, поручик, было… Было
Четырнадцатое декабря!


…а также пятнадцатое, шестнадцатое и т.д…. «И напророчил таким образом чуть больше двух месяцев». (Звирь)
Я этому поручику больше скажу – оно бывает каждый год, и не только в России!
Идея в принципе понятна, но исполнение…

Есть еще тобольский поэт (или не тобольский?) А.К. Богучаров (книга «Эшелоны». М., 1968.). В общем, поэт Богучаров в Тобольск, судя по всему, съездил и, несомненно, там жил. Уникален он, в частности тем, что единственный написал стихи про Вольфа. Нельзя сказать, чтобы Вольфу повезло - в частности, он наградил его экипажем, на котором в здравом уме вряд ли бы кто-нибудь поехал:

А лекаря сквозные дроги
Под ветром осени дрожат.


Но особенно близок ему Кюхельбекер (проживший вообще-то в Тобольске совсем недолго перед самой смертью). Наверное, потому, что его тоже не понимали женщины… И архивисты.

- Молодой человек, такая обида,
Вы вовсе не готовы для восприятия материала.
Кюхля был не один, семья, Дросида,
Живал недалеко от централа.


(Нет, не «жевал», а «живал»… И от централа, это важно. Он был не одинок, там была еще куча уголовников.)

У нас в архиве его пребывание
Отражено, к сожаленью, мало.


(Очень здравое, кстати, замечание. Если вам нужны материалы про Кюхельбекера, то вам точно не в Тобольск. Есть, например, Курганский архив…)

Нельзя убеждением подменять знания.
Вот, полистайте-ка для начала…


(Здравое замечание… Опись ему, что ли, предлагают?)

- Архивариус, вам историей обещаны
Лавры и блага – все, кроме пророчеств…


(Ты в зарплатную ведомость к ним давно заглядывал? Знаешь, какие там «лавры»?)

Одиночество рядом с женщиной –
Самое страшное из одиночеств.


От литературы местной перейдем к литературе на «языках народов СССР».
Авторы не всегда знают реалии, но это им, наверное, простительно. А. Гулуев в стихотворении «Декабристам» поселил государя в полуподвальный этаж Зимнего дворца. Правда, к счастью, он там не зажился:

Прошли года, погибла власть тиранов,
И Палкин Николай исчез, погас во тьме.


Книга называется «Стихотворения». Дзауджикау, 1946, - но у нас она по следующему стиху обрела название «Под звуки тандыра», то есть, в оригинале – фандыра (примечание утверждает, что это «национальная скрипка»).

Есть длинное стихотворение Павло Тычины «Пушкин в семье декабристов». (Стихотворения. М., 1975.) Посвящено пребыванию Пушкина в Каменке.

В Каменке, осенним утром
Ходит Пушкин

(в летном шлеме)над рекою…

Пушкин ходит по дому и разговаривает с рекой (ну, хоть не с рукой!), а также с солнцем и ветром. У ветра он просит, чтобы тот поднял его в воздух и унес «к Пестелю в Тульчин».
(Далее Фред описывал, прочитав, следующую картину: открывается дверь, и в дом, помахивая крылаткой, влетает Пушкин. «Что это?!» - спрашивает Пестель. «Ветром надуло», - отвечает Пушкин.)

Далее у нас будет литература 1980-х годов.
Вот, например, М.К. Поздняев («Белый тополь». М., 1984). Стихотворение называется «Последний сбор яблок», посвященное тому, что все плохо, и так будет всегда.
Начинается оно так:

Я понял всё:
(сапог отравлен)
Зацветший водоем –
Треклятый наш мучитель и губитель –
Мы по слепой ошибке выдаем
С тобою за чудесную обитель.


И так еще девять четверостиший в духе «Утиной охоты» герои собирают гнилые яблоки. В предпоследнем четверостишии внезапно, как из-под земли, возникает Никита Муравьев. Он передает герою единственное хорошее яблоко… или листок, или листовку – по тексту непонятно.

Ее, видать, Никита Муравьев,
От обыска припрятал на рассвете –
Вот и таилась полтора столетья
Под стражею жуков и муравьев.


(Какая рифма!)
Дальше там есть еще четверостишие, в котором за весной почему-то наступает зима. Но мы вам его цитировать не будем.

И последний на сегодня – Г. Горбовский с поэмой «Видения на площадях». (Избранное. Ленинград, 1981.) Это триллер, в котором лирический герой и его любимая женщина сначала собираются в ресторан «грешить в тепле», но потом передумали, - и (в кабак) на площадь. Они посещают разные площади Петербурга, и им глючится. Сначала они приходят на Сенатскую. Там происходит нечто странное. Например:

Там за эполетами
В барабаны бьют.


(У себя за спиной, что ли?)
Стилистика поэмы несколько кинематографичная – я же говорю, это триллер.

Потный Милорадович подцепил свинец.
Глянь-ка, ишь ты! – падают в снег… Торчком – рука.


(Чья?)

Началось. Как патока, рыжие снега.

(Напряжение нарастает)

Голова растаяла, как дымок.

(Далее пошли титры)

Только в звонком воздухе бродят имена
Пестеля, Каховского. Помнит их страна.

За Невой, на острове, спрятал царь тела.
Там волна прибрежная спать им не велит,
Души их мятежные шевелит.


Дальше начинается вторая серия, сразу почему-то февраль 1917-го

На площади Дворцовой
Народ трясет страну.


(Со страны, видимо, падают груши).
Возможно, триллер был трехсерийный, и далее был октябрь 1917-го, но он попал на следующую страницу, которой у нас нет. (Зомби-апокалипсис?)

Хотим вас обнадежить – нам попались и неплохие стихи, хотя местами странные. Но об этом – в следующем выпуске нашего литературного обозрения. Оставайтесь на связи.:)

Comments

kemenkiri
Aug. 13th, 2016 09:00 pm (UTC)
Вот у нас и будет разделение труда, потому что на прозу меня не хватает, стихи быстрее заканчиваются;-) Да, там есть (меньшая по объему) кучка "местами странное, но неплохое".
И я думаю сделать еще пару вылазок "по указателю", уже по более общим темам и другим персонажам, - авось что еще приплывет!